Трагедия

В. Маяковский

Вам ли понять, почему я, спокойный, насмешек грозою душу на блюде несу к обеду идущих лет. С небритой щеки площадей стекая ненужной слезою, я, быть может, последний поэт. Замечали вы — качается в каменных аллеях полосатое лицо повешенной скуки, а у мчащихся рек на взмыленных шеях мосты заломили железные руки. Небо плачет безудержно, звонко; а у облачка гримаска на морщинке ротика, как будто женщина ждала ребенка, а бог ей кинул кривого идиотика. Пухлыми пальцами в рыжих волосиках солнце изласкало вас назойливостью овода — в ваших душах выцелован раб. Я, бесстрашный, ненависть к дневным лучам понёс в веках; с душой натянутой, как нервы про̀вода, я — царь ламп! Придите все ко мне, кто рвал молчание, кто выл оттого, что петли полдней туги, — я вам открою словами простыми, как мычанье, наши новые души, гудящие, как фонарные дуги. Я вам только головы пальцами трону, и у вас вырастут губы для огромных поцелуев и язык, родной всем народам. А я, прихрамывая душонкой, уйду к моему трону с дырами звезд по истертым сводам. Лягу, светлый, в одеждах из лени на мягкое ложе из настоящего навоза, и тихим, целующим шпал колени, обнимет мне шею колесо паровоза.

Весело. Сцена — город в паутине улиц. Праздник нищих. Один В. Маяковский. Проходящие приносят еду — железного сельдя с вывески, золотой огромный калач, складки желтого бархата.

В. Маяковский

Милостивые государи! Заштопайте мне душу, пустота сочиться не могла бы. Я не знаю, плевок — обида или нет. Я сухой, как каменная баба. Меня выдоили. Милостивые государи, хотите — сейчас перед вами будет танцевать замечательный поэт?

Входит старик с черными сухими кошками. Гладит. Весь — борода.

В. Маяковский

Ищите жирных в домах-скорлупах и в бубен брюха веселье бейте! Схватите за ноги глухих и глупых и дуйте в уши им, как в ноздри флейте. Разбейте днища у бочек злости, ведь я горящий булыжник дум ем. Сегодня в вашем кричащем тосте я овенчаюсь моим безумием.

Сцена постепенно наполняется. Человек без уха. Человек без головы и др. Тупые. Стали беспорядком, едят дальше.

В. Маяковский

Граненых строчек босой алмазник, взметя перины в чужих жилищах, зажгу сегодня всемирный праздник таких богатых и пестрых нищих.

Старик с кошками

Оставь. Зачем мудрецам погремушек потеха? Я — тысячелетний старик. И вижу — в тебе на кресте из смеха распят замученный крик. Легло на город громадное горе и сотни махоньких горь. А свечи и лампы в галдящем споре покрыли шопоты зорь. Ведь мягкие луны не властны над нами, — огни фонарей и нарядней и хлеще. В земле городов нареклись господами и лезут стереть нас бездушные вещи. А с неба на вой человечьей орды глядит обезумевший бог. И руки в отрепьях его бороды, изъеденных пылью дорог. Он — бог, а кричит о жестокой расплате, а в ваших душонках поношенный вздошек. Бросьте его! Идите и гладьте — гладьте сухих и черных кошек! Громадные брюха возьмете хвастливо, лоснящихся щек надуете пышки. Лишь в кошках, где шерсти вороньей отливы, наловите глаз электрических вспышки. Весь лов этих вспышек (он будет обилен!) вольем в провода, в эти мускулы тяги, — заскачут трамваи, пламя светилен зареет в ночах, как победные стяги. Мир зашеве́лится в радостном гриме, цветы испавлинятся в каждом окошке, по рельсам потащат людей, а за ними все кошки, кошки, черные кошки! Мы солнца приколем любимым на платье, из звезд накуем серебрящихся брошек. Бросьте квартиры! Идите и гладьте — гладьте сухих и черных кошек!

Человек без уха

Это — правда! Над городом — где флюгеров древки — женщина — черные пещеры век — мечется, кидает на тротуары плевки, — а плевки вырастают в огромных калек. Отмщалась над городом чья-то вина, — люди столпились, табуном бежали. А там, в обоях, меж тенями вина, сморщенный старикашка плачет на рояле.

Окружают.

Над городом ширится легенда мук. Схватишься за ноту — пальцы окровавишь! А музыкант не может вытащить рук из белых зубов разъяренных клавиш.

Все в волнении.

И вот сегодня с утра в душу врезал матчиш гу́бы.

Я ходил, подергиваясь, руки растопыря, а везде по крышам танцевали трубы, и каждая коленями выкидывала 44! Господа! Остановитесь! Разве это можно?! Даже переулки засучили рукава для драки. А тоска моя растет, непонятна и тревожна, как слеза на морде у плачущей собаки.

Еще тревожнее.

Старик с кошками

Вот видите! Вещи надо рубить! Недаром в их ласках провидел врага я!

Человек с растянутым лицом

А, может быть, вещи надо любить? Может быть, у вещей душа другая?

Человек без уха

Многие вещи сшиты наоборот. Сердце не сердится, к злобе глухо.

Человек с растянутым лицом (радостно поддакивает).

И там, где у человека вырезан рот, многим вещам пришито ухо!

В. Маяковский (поднял руку, вышел в середину).

Злобой не мажьте сердец концы! Вас, детей моих, буду учить непреклонно и строго. Все вы, люди, лишь бубенцы на колпаке у бога. Я ногой, распухшей от исканий, обошел и вашу сушу и еще какие-то другие страны в домино и в маске темноты. Я искал ее, невиданную душу, чтобы в губы-раны положить ее целящие цветы.

(Остановился.)

И опять, как раб в кровавом поте, тело безумием качаю. Впрочем, раз нашел ее — душу. Вышла в голубом капоте, говорит; «Садитесь! Я давно вас ждала. Не хотите ли стаканчик чаю?»

(Остановился.)

Я — поэт, я разницу стер между лицами своих и чужих. В гное моргов искал сестер. Целовал узорно больных. А сегодня на желтый костер, спрятав глубже слёзы морей, я взведу и стыд сестер и морщины седых матерей! На тарелках зализанных зал будем жрать тебя, мясо, век!

Срывает покрывало. Громадная женщина. Боязливо. Вбегает Обыкновенный молодой человек. Суетится.

В. Маяковский (в стороне — тихо).

Милостивые государи! Говорят, где-то — кажется, в Бразилии — есть один счастливый человек!

Обыкновенный молодой человек (подбегает к каждому, цепляется).

Милостивые государи! Стойте! Милостивые государи! Господин, господин, скажите скорей: это здесь хотят сжечь матерей? Господа! Мозг людей остер, но перед тайнами мира ник; а ведь вы зажигаете костер из сокровищ знаний и книг! Я придумал машинку для рубки котлет. Я умом вовсе не плох! У меня есть знакомый — он двадцать пять лет работает над капканом для ловли блох. У меня жена есть, скоро родит сына или дочку, а вы — говорите гадости! Интеллигентные люди! Право, как будто обидно.

Человек без уха

Молодой человек, встань на коробочку!

Из толпы

Лучше на бочку!

Человек без уха

А то вас совсем не видно!

Обыкновенный молодой человек

И нечего смеяться! У меня братец есть, маленький, — вы придете и будете жевать его кости. Вы всё хотите съесть!

Тревога. Гудки. За сценой крики: «Штаны, штаны!»

В. Маяковский

Бросьте!

Обыкновенного молодого человека обступают со всех сторон.

Если б вы так, как я, голодали — дали востока и запада вы бы глодали, как гложут кость небосвода заводов копченые рожи!

Обыкновенный молодой человек

Что же, — значит, ничто любовь? У меня есть Сонечка сестра!

(На коленях.)

Милые! Не лейте кровь! Дорогие, не надо костра!

Тревога выросла. Выстрелы. Начинает медленно тянуть одну ноту водосточная труба. Загудело железо крыш.

Человек с растянутым лицом

Если б вы так, как я, любили, вы бы убили любовь или лобное место нашли и растлили б шершавое потное небо и молочно-невинные звезды.

Человек без уха

Ваши женщины не умеют любить, они от поцелуев распухли, как губки.

Вступают удары тысячи ног в натянутое брюхо площади.

Человек с растянутым лицом

А из моей души тоже можно сшить такие нарядные юбки!

Волнение не помещается. Все вокруг громадной женщины. Взваливают на плечи. Тащат.

Вместе

Идем, — где за святость распяли пророка, тела отдадим раздетому плясу, на черном граните греха и порока поставим памятник красному мясу.

Дотаскивают до двери. Оттуда торопливые шаги. Человек без глаза и ноги. Радостный. Безумие надорвалось. Женщину бросили.

Человек без глаза и ноги

Стойте! На улицах, где лица — как бремя, у всех одни и те ж, сейчас родила старуха-время огромный криворотый мятеж! Смех! Перед мордами вылезших годов онемели земель старожилы, а злоба вздувала на лбах городов ре́ки — тысячеверстые жилы. Медленно, в ужасе, стрелки во́лос подымался на лысом темени времен. И вдруг все вещи кинулись, раздирая голос, скидывать лохмотья изношенных имен. Винные витрины, как по пальцу сатаны, сами плеснули в днища фляжек. У обмершего портного сбежали штаны и пошли — одни! — без человечьих ляжек! Пьяный — разинув черную пасть — вывалился из спальни комод. Корсеты слезали, боясь упасть, из вывесок «Robes et modes».

Каждая калоша недоступна и строга. Чулки-кокотки игриво щурятся. Я летел, как ругань. Другая нога еще добегает в соседней улице. Что же, вы, кричащие, что я калека?! — старые, жирные, обрюзгшие враги! Сегодня в целом мире не найдете человека, у которого две одинаковые ноги!

Занавес

Скучно. Площадь в новом городе. В. Маяковский переоделся в тогу. Лавровый венок. За дверью многие ноги.

Человек без глаза и ноги (услужливо).

Поэт! Поэт! Вас объявили князем. Покорные толпятся за дверью, пальцы сосут. Перед каждым положен наземь какой-то смешной сосуд.

В. Маяковский

Что же, пусть идут!

Робко. Женщины с узлами. Много кланяются.

Первая

Вот это слёзка моя — возьмите! Мне не нужна она. Пусть.

Вот она, белая, в шелке из нитей глаз, посылающих грусть!

В. Маяковский (беспокойно).

Не нужна она, зачем мне?

(Следующей.)

И у вас глаза распухли?

Вторая (беспечно).

Пустяки! Сын умирает. Не тяжко. Вот еще слеза. Можно на туфлю. Будет красивая пряжка.

В. Маяковский (испуган)

Третья

Вы не смотри́те, что я грязная. Вымоюсь — буду чище. Вот вам и моя слеза, праздная, большая слезища.

В. Маяковский

Будет! Их уже гора. Да и мне пора. Кто этот очаровательный шатен?

Газетчики

Фигаро! Фигаро! Матэн!

Человек с двумя поцелуями. Все оглядывают. Говорят вперебой.

Смотрите — какой дикий! Отойдите немного. Темно. Пустите! Молодой человек, не икайте!

Человек без головы

И-и-и-и… Э-э-э-э…

Человек с двумя поцелуями

Тучи отдаются небу, рыхлы и гадки. День гиб. Девушки воздуха тоже до золота падки, и им только деньги.

В. Маяковский

Что?

Человек с двумя поцелуями

Деньги и деньги б!

Голоса

Тише! Тише!

Человек с двумя поцелуями (танец с дырявыми мячами).

Большому и грязному человеку подарили два поцелуя. Человек был неловкий, не знал, что с ними делать, куда их деть. Город, весь в празднике, возносил в соборах аллилуя, люди выходили красивое надеть. А у человека было холодно, и в подошвах дырочек овальцы. Он выбрал поцелуй, который побольше, и надел, как калошу. Но мороз ходил злой, укусил его за пальцы. «Что же, — рассердился человек, — я эти ненужные поцелуи брошу!» Бросил. И вдруг у поцелуя выросли ушки, он стал вертеться, тоненьким голосочком крикнул: «Мамочку!» Испугался человек. Обернул лохмотьями души своей дрожащее тельце, понес домой, чтобы вставить в голубенькую рамочку. Долго рылся в пыли по чемоданам (искал рамочку). Оглянулся — поцелуй лежит на диване, громадный, жирный, вырос, смеется, бесится! «Господи! — заплакал человек, — никогда не думал, что я так устану. Надо повеситься!» И пока висел он, гадкий, жаленький, — в будуарах женщины — фабрики без дыма и труб — миллионами выделывали поцелуи, всякие, большие, маленькие, — мясистыми рычагами шлепающих губ.

Вбежавшие дети-поцелуи (резво).

Нас массу выпустили. Возьмите! Сейчас остальные придут. Пока — восемь. Я — Митя. Просим!

Каждый кладет слезу.

В. Маяковский

Господа! Послушайте, — я не могу! Вам хорошо, а мне с болью-то как?

Угрозы:

Ты поговори еще там! Мы из тебя сделаем рагу, как из кролика!

Старик с одной ощипанной кошкой

Ты один умеешь песни петь

(На груду слёз.)

Отнеси твоему красивому богу,

В. Маяковский

Пустите сесть!

Не дают. В. Маяковский неуклюже топчется, собирает слезы в чемодан. Стал с чемоданом.

Хорошо! Дайте дорогу! Думал — радостный буду. Блестящий глазами сяду на трон, изнеженный телом грек. Нет! Век, дорогие дороги, не забуду ваши ноги худые и седые волосы северных рек! Вот и сегодня — выйду сквозь город, душу на копьях домов оставляя за клоком клок. Рядом луна пойдет — туда, где небосвод распорот. Поравняется, на секунду примерит мой котелок. Я с ношей моей иду, спотыкаюсь, ползу дальше на север, туда, где в тисках бесконечной тоски пальцами волн вечно грудь рвет океан-изувер. Я добреду — усталый, в последнем бреду брошу вашу слезу темному богу гроз у истока звериных вер.

Занавес

В. Маяковский

Я это все писал о вас, бедных крысах. Жалел — у меня нет груди: я кормил бы вас доброй нененькой. Теперь я немного высох, я — блаженненький. Но зато кто где бы мыслям дал такой нечеловечий простор! Это я попал пальцем в небо, доказал: он — вор! Иногда мне кажется — я петух голландский или я король псковский. А иногда мне больше всего нравится моя собственная фамилия, Владимир Маяковский.