В городце в 1263 г.

Ночь на дворе и мороз. Месяц – два радужных светлых венца вкруг него... По небу словно идет торжество; В келье ж игуменской зрелище скорби и слез...

Тихо лампада пред образом Спаса горит; Тихо игумен пред ним на молитве стоит; Тихо бояре стоят по углам; Тих и недвижим лежит, головой к образам, Князь Александр, черной схимой покрыт... Страшного часа все ждут: нет надежды, уж нет! Слышится в келье порой лишь болящего бред. Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Сон ли проходит пред ним, иль видений таинственных цепь – Видит он: степь, беспредельная бурая степь... Войлок разостлан на выжженной солнцем земле. Видит: отец! смертный пот на челе, Весь изможден он, и бледен, и слаб... Шел из Орды он, как данник, как раб... В сердце, знать, сил не хватило обиду стерпеть... И простонал Александр: «Так и мне умереть...»

Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Видит: шатер, дорогой, златотканый шатер... Трон золотой на пурпурный поставлен ковер... Хан восседает средь тысячи мурз и князей... Князь Михаил** перед ставкой стоит у дверей... Подняты копья над княжеской светлой главой... Молят бояре горячей мольбой... «Не поклонюсь истуканам вовек»,– он твердит... Миг – и повержен во прах он лежит... Топчут ногами и копьями колют его... Хан, изумленный, глядит из шатра своего... Князь отвернулся со стоном и, очи закрыв, «Я ж,– говорит,– поклонился болванам, чрез огнь я прошел, Жизнь я святому венцу предпочел... Но,– на Спасителя взор устремив,– Боже! ты знаешь – не ради себя – Многострадальный народ свой лишь паче души возлюбя!..» Слышат бояре и шепчут, крестясь: «Грех твой, кормилец, на нас!»

Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Снится ему Ярославов в Новго́роде двор.. В шумной толпе и мятеж, и раздор... Все собралися концы и шумят... «Все постоим за святую Софию,– вопят,– Дань ей несут от Угорской земли до Ганзы... Немцам и шведам страшней нет грозы... Сам ты водил нас, и Биргер твое Помнит досель на лице, чай, копье!.. Рыцари,– памятен им пооттаявший лед!.. Конница словно как в море летит кровяном!.. Бейте, колите, берите живьем Лживый, коварный, пришельческий род!.. Нам ли баскаков пустить Грабить казну, на правеж нас водить? Злата и серебра горы у нас в погребах,– Нам ли валяться у хана в ногах! Бей их, руби их, баскаков поганых, татар!..» И разлилася река, взволновался пожар... Князь приподнялся на ложе своем; Очи сверкнули огнем, Грозно сверкнули всем гневом высокой души,– Крикнул: «Эй, вы, торгаши! Бог на всю землю послал злую мзду. Вы ли одни не хотите его покориться суду? Ломятся тьмами ордынцы на Русь – я себя не щажу, Я лишь один на плечах их держу!.. Бремя нести – так всем миром нести! Дружно, что бор вековой, подыматься, расти, Веруя в чаянье лучших времен,– Всё лишь в конец претерпевый – спасен!..»

Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит... Тьма, что завеса, раздвинулась вдруг перед ним... Видит он: облитый словно лучом золотым, Берег Невы, где разил он врага... Вдруг возникает там город... Народом кишат берега... Флагами веют цветными кругом корабли... Гром раздается; корабль показался вдали... Правит им кормчий с открытым высоким челом... Кормчего все называют царем... Гроб с корабля поднимают, ко храму несут, Звон раздается, священные гимны поют... Крышу открыли... Царь что-то толпе говорит... Вот – перед гробом земные поклоны творит... Следом – все люди идут приложиться к мощам... В гробе ж,– князь видит,– он сам...

Тихо лампада пред образом Спаса горит... Князь неподвижен лежит... Словно как свет над его просиял головой – Чудной лицо озарилось красой, Тихо игумен к нему подошел и дрожащей рукой Сердце ощупал его и чело – И, зарыдав, возгласил: «Наше солнце зашло!»